marat_zoomzoom

Второе появление президента Медведева на журфаке МГУ зафиксировало окончательно
новую реальность: мир перевернулся с ног на голову.

Привычная процедура потемкинских побелок перед приездом Большого Начальника, чистки
зубов, готовности номер один и декламации вопросов звонкими, бодрыми голосами рухнула.
И президент, и университетское начальство приняли правила, на которых настояли молодые
журналисты. С президентом встречались настоящие студенты и задавали настоящие
вопросы.

Подлинность стремительно возвращается в нашу жизнь. Будто включили свет и отняли
заранее расписанные роли. Много интересного ожидает нас: мы увидим настоящие лица
тех, кто прятался за маской должности, неожиданные поступки тех, кто привык подчиняться,
услышим живые голоса тех, кто пел под фанеру.
Обратите внимание, как притихли самые сообразительные из записных крикунов:
чуют – меняется ветер, приглядываются, куда бежать.

Московская мэрия согласовала с представителями оппозиции маршрут для шествия
4 февраля. Обе стороны рассказали, как тяжело, конфликтно, долго шло обсуждение.
Но оно было настоящее. Не раздача команд, полученных по вертушке, не скандал
с хлопаньем дверей и последующей никому не нужной необходимостью одним – нарушать,
а другим – разгонять, а мучительный, неуклюжий, непривычный поиск компромисса.
Отрадно, что у нас, которые привыкли к тому, чтобы до основанья, складывается
как практика, как стереотип поведения, как прецедент именно согласование интересов.

Что ж, пусть об этом вспомнят лидеры нынешней оппозиции, когда вновь избранному мэру
Москвы придется разрешать митинг не прошедшей в Думу маленькой партии «Единая Россия».

Елена Зелинская
специально для газеты ВЗГЛЯД
26 января 2012

Я сделал великое открытие…

          Сейчас объясню, что я имею в виду.
          Всякий язык от истоков до современного своего состояния, как известно, сильно менялся. Если язык более или менее древний – до почти полной неузнаваемости. Попытка завязать оживленную беседу с автором «Слова о полку Игореве» (будем считать, что это аутентичное произведение, а не мистификация, как утверждают некоторые исследователи) скорее всего закончилась бы неудачей. Мы бы не поняли предка, а он еще менее понял бы нас.
          Допустим, пращур жалуется нам:
          - Сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ великый женчюгь на лоно и негуютъ мя.
          Мы ему в ответ:
          - В каком смысле «сыпахуть?» Чего-то мы не въезжаем. Фильтруй базар.
          Тут уже не въезжает он. Говорит, что ему «туга умь полонила». И мы расходимся печальные, не найдя общего языка.
          Мне, человеку в исторической лингвистике невежественному, кажется, что язык фиксируется и становится современным с того момента, когда в данной культуре появляется истинно великий писатель. Магия его слова так мощна, что речь эпохи, в которую он жил, словно высекается на скрижалях времени и с этого момента, если меняется, то уже незначительно.
          Англоязычные народы, например, сегодня говорят на языке Шекспира. Я читал в «BBC History Magazine», что язык 14 века нынешнему англичанину совершенно непонятен, язык пятнадцатого века – только со словарем, а вот язык конца 16 столетия уже особенных затруднений не вызовет. «Сонеты» или «Гамлета» может читать всякий, кто худо-бедно выучил английский. Ну, будешь время от времени спотыкаться на словах, которые вышли из употребления или изменили свой смысл. Общего впечатления это не испортит.
          А попробуйте с разбега продраться сквозь переписку Грозного и Курбского, относящуюся примерно к тому же времени. Мне по роду занятий приходилось. Такое ощущение, будто читаешь по-болгарски.
          Русский язык, на котором мы  с вами пишем и говорим, сформирован совсем недавно, меньше 200 лет назад. Александром Пушкиным. Державин еще царапает  наш слух вокабуляром и грамматикой, проза Карамзина понятна, но мучительно архаична («Капитан мой в самую сию минуту взял меня за руку и сказал, что благоприятный ветер развевает наши парусы и что нам не должно терять времени»). Но все, кто писал по-русски после Пушкина, прочитываются нами, сегодняшними, безо всяких "спотыканий".
          Современный французский, насколько я понимаю, - это на 90 процентов язык Мольера. Дети в школе читают его пьесы, всё в них понимают и даже, говорят, смеются.
          Японский язык  приобрел свой нынешний вид в произведениях первого классика «западнической» литературы Сосэки Нацумэ (1867 - 1916), а всё написанное ранее требует знания бунго, старояпонского.
          Во Львове специалисты мне говорили, что исходной точкой  живого украинского языка является «Энеида» Котляревского (1798).
          А что с испанским языком? Всё устаканилось, начиная с «Дон Кихота»? Что у итальянцев? Они говорят  на языке Данте  или все-таки тот язык сильно отличается от современного?
          Кто знает, расскажите. И про другие языки тоже.

…или изобрел велосипед?

          Очень приятно было бы узнать, что я изобрел велосипед, вломился в открытую дверь и что моя «гипотеза» давным-давно известна. Может быть, у нее даже есть какое-нибудь научное название.
          Если же я не прав и несу ересь, то пусть лингвисты и историки литературы, которые обильно представлены в наших рядах, меня изничтожат.

Что думаю, то и написал. Ничего не скрыл.

Русский текст статьи здесь: